Миф нации

7Назвать деспота деспотом всегда было опасно.
А в наши дни настолько же опасно назвать рабов рабами.
Акутагава Рюноскэ.
Излюбленный аргумент националистов и почвенников — это тезис о психологических особенностях того или иного народа, совокупность которых образует якобы так называемый национальный характер.
В наиболее грубой и шовинистической форме они предстают в виде национальных стереотипов — широко распространенных обывательских представлений о различных народах. При этом обычно своя нация наделяется множеством положительных качеств, а другие — отрицательными или уничижительными чертами. Например, для русских патриотов их соплеменники — душевные, широкие и добрые натуры, любящие родину, немцы — сверхдисциплинированные и прижимистые типы, евреи — хитрые и злобные жадины, негры — ленивые, а кавказцы — воинственные и жестокие. Для немецкого шовиниста, напротив, его соотечественники будут работящими и прилежными, верными родине и обязанностям, а славяне — грязными и ленивыми выродками. Впрочем, как иронически замечал Шопенгауэр, поскольку национальный характер ведет речь о массе, ему, по чести, нечем гордиться.

Человеческая ограниченность, сумасбродство и дурные качества в различных формах проявляются в разных странах, и это именуют национальным характером. Оскорбляемые одним, мы хвалим другого, пока не поссоримся с ним. Каждая нация издевается над другими, и каждая права. Одни националисты считают национальную психологию исконной, другие — выводят ее из общих условий жизни, из общей почвы и истории. Народ и нация предстают, таким образом, как единый, целостный организм. Но Р. Роккер не зря предостерегал от того, чтобы говорить о целом народе, о целом государстве так, как если бы они были отдельными существами и наделять их определенными чертами характера и особыми психическими качествами….

Абстрактным социологическим понятиям, таким как государство или народ, приписываются свойства конкретных существ, что ведет к самым чудовищным заблуждениям. Действительно, человек, сталкивающийся с теми же обстоятельствами и проблемами, что и окружающие, может ощущать и действовать, как они, чувствовать общую боль, радость или воодушевление. Но и в этих случаях мы имеем дело с индивидуальной реакцией отдельных людей, а не некоего сверхорганизма — ведь психологические возможности для душевных переживаний… и впечатлений имеются только у индивидов, а не у абстрактных сущностей вроде государства, массы, нации или расы. Принадлежность к ним отнюдь не предопределяет мысли и чувства человека. Точно так же невозможно из образа мышления или характера отдельного человека вывести некую сущность нации, расы или класса. Любое крупное общественное образование охватывает людей со всеми мыслимыми свойствами характера, душевными склонностями и практическими реакциями. Между людьми, принадлежащими к такому образованию, во многих случаях существует известное чувство родства, которое не является врожденным, а воспитывается; но для характеристики целого оно не имеет большого значения. То же самое относится к определенному сходству физического и духовного рода, которое вызывается внешними условиями окружающей среды. В любом случае особые склонности индивида в его развитии проявляются сильнее, чем все внешние влияния (Р. Роккер. Опасность коллективных психологических понятий // Р. Роккер. Собр. соч. Т. 1. 1919 — 1938 Франкфурт, 1980, с. 145 — 150).

Последним прибежищем патриотов можно считать довод о том, что принадлежность к тому или иному народу — это просто вопрос самосознания и самоидентификации людей, горячо привязанных к своим родным местам, обычаям и традициям. Если люди относят себя к той или иной нации, значит она существует.

Аргумент более чем сомнительный. Раб, например, может сколько ему угодно считать себя повелителем мира — в его реальном положении от этого ничего не изменится, просто прибавится иллюзий. Именно такие верования и относят к ложному сознанию. Тем более, что возникают они, как мы показали, не сами по себе, а под давлением государств и правящих классов. Чем свободнее человек, чем с большим количеством культур он знаком, тем труднее ему отождествить себя с какой-то одной конкретной нацией. И уж в совсем безумном положении оказываются люди, чьи отец и мать принадлежали к разным национальностям: они должны, по логике патриотов, либо разрубить себя на части, либо предать кого-либо из родителей. Интимные чувства любви к родным местам, так называемой малой родине не имеют ничего общего с патриотизмом. Большинство людей (хотя и не все) привязаны к тому, что окружало их с детства, к знакомому с младенчества пейзажу, к песням, которые они слышат от матери и близких, иначе говоря, к своим материализованным воспоминаниям. Все это — конкретные вещи, которые можно любить. Никому не придет в голову убивать и умирать во имя красоты ландшафта или ненавидеть одни местности только из любви к другим.

Но огромные, холодные и абстрактные понятия нации и государства любви не поддаются — они генерируют иные чувства: самоотреченного поклонения и служения, покорности власти, звериной агрессии по отношению ко всем тем, кто к ним не принадлежит. Если нация — иллюзорная реальность, то этого нельзя сказать о складывавшихся столетиями на основе соседских общин регионах. Это означает, что не существует русских, украинцев, немцев, французов, итальянцев и т. д. — есть москвичи и сибиряки, волжане и северяне, подоляне и галицийцы, одесситы, и донбасцы, полещуки и крымцы, берлинцы и гамбуржцы, швабы и фрисландцы, парижане и овернцы, бретонцы и провансальцы, эльзасцы и гасконцы, римляне и венецианцы, неаполитанцы и тосканцы, сарденцы и сицилийцы… Но и эти регионы давно уже не едины в культурном отношении. С одной стороны, местные общины и сообщества с их традициями и нормами взаимопомощи сильно подорваны развитием индустриального общества, состоящего из анонимных индивидов. С другой, люди из разных стран и местностей все больше общаются и сближаются друг с другом, действительно сливаясь в человечества. Но оно, это человечество, отнюдь не становится более однообразным. И в этом счастье, ибо однообразие означает механическое закостенение и смерть. Гомогенной, однородной культуры сегодня уже не встретишь даже в отдельном регионе — в каждом из них можно обнаружить пестрое многоцветие субкультур отдельных общественных и возрастных групп, объединений по интересам и убеждениям. Это зародыш предсказанных Кропоткиным союзов людей, члены которых будут соединяться для удовлетворения экономических, умственных, художественных и нравственных потребностей, не ограничивающихся одною только страною, для всякого рода общей работы, а то попросту и для удовольствия (П. Кропоткин. Записки революционера. М, 1988, С. 389).

Традиции и нравы жителей мегаполисов Америки, Европы, Японии и России имеют между собой куда больше общего, чем обычаи москвичей и обитателей какого-нибудь села в сибирской глубинке. Люди одной профессии или с одинаковыми интересами и увлечениями из разных стран с легкостью понимают друг друга. Хиппи или панк из Питера легче найдет общий язык с молодежью из той же субкультуры в Париже, чем — быть может — с собственными родителями. Оставим стенания об отрыве от исконных корней патриотам и почвенникам, пусть плачут о том, чего, скорее всего, и не было. А мы будем приветствовать красоту единства в многообразии, новое многообразие и богатство субкультур единого человечества — новый космополитизм. Анархизм отстаивает единство человеческого рода и свободу человеческой личности. Любая национальная, патриотическая идея реакционна — ведь она призывает вернуться в плен внушающего ужас мифа, проповедует преданность холодному чудовищу государства, сходство интересов угнетателей и угнетенных, эксплуататоров и эксплуатируемых на основе неких абстрактных и чаще всего выдуманных признаков. На этом пути мы только подставляем себя под кнут и теряем собственное достоинство.

Националист, патриот, почвенник — либо хитроумный господин, либо одураченный раб. Если мы — не господа и не рабы, а свободные люди, мы должны сбросить с себя клеймо нации, избавиться от патриотического ярма. Слепота национальных чувств, принцип коллективной ответственности, психология разделения мира на своих и чужих с неизбежным долгом крови, обязанность любить свое государство и повиноваться его правителям — все это стальные цепи, надетые на личность человека и навязывающие ей искусственную идентификацию. Они сковывают ее, подчиняют, удушают в ней всякое стремление к свободе и ответственности, личному самоопределению и самоуправлению. Они убивают в зародыше всякую способность людей труда к солидарности и совместной борьбе против угнетателей всех национальностей. Анархисты — космополиты и антипатриоты по природе, но отнюдь не сторонники мертвящего единообразия. Угнетенные и эксплуатируемые любого региона, любой территории имеют полное право самостоятельно решать свою судьбу и строить свою жизнь. Мы — за многообразие культур, но против того, чтобы между ними создавались или искусственно поддерживались границы (а именно такова политика националистов, патриотов, почвенников всех мастей).

Мы видим будущее мира не в самоопределении государств и наций, а в федерации самоуправляющихся регионов со всем многоцветием, взаимным сближением и взаимообогащением культур. Но для этого необходима упорная, непримиримая борьба с любым угнетением, неравенством и несправедливостью. Настоящий патриотизм, чувство, разумеется, весьма почтенное, но вместе с тем узкое, исключительное, противочеловеческое, нередко просто зверское. Последовательный патриот только тот, кто, любя страстно свое отечество и все свое, также страстно ненавидит все иностранное, ни дать ни взять, как наши славянофилы. М. А. Бакунин.
Я не научился любить свою родину с закрытыми глазами, с преклоненной головой, с запертыми устами. П. Я. Чаадаев

…Ревнивый патриотизм это свирепая добродетель, которая пролила вдесятеро больше крови, чем все пороки вместе.
А. И. Герцен

Вадим Дамье

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *